От неожиданности он сел.

Прямо на пол.

– Татка?!

Татка Шувалова была особой более чем известной. Веселая такая девушка, любимая жена хорошо известного всей Москве банкира с определенно бандитскими наклонностями.

Очень веселая.

Особенно, если учесть печальную славу ее муженька, которым она вертела, как хотела.

Прямо в лицо ему говаривала: мол, пьяная баба – пизде не хозяйка.

Муженек терпел.

Видать, по причине слишком сильной любви.

В смысле, ее, Татку, терпел.

Зато уж на любовничках ее, случайных и не случайных, – отыгрывался по полной программе.

Вот такая вот была веселая девушка…

Обхохочешься.

Татка гибко подобрала под себя ноги и села по-турецки, ничуть не стесняясь обнажившейся груди.

А чего тут?

Такой груди стесняться – себя не уважать.

Бесенята в ее серых глазищах запрыгали еще веселее.

– Ой, Глебчик! А ты что, не помнишь ничего, бедняжка? И как у мужика моего меня из-под носа украл, не помнишь? И как он нам в след убить тебя грозился, тоже не помнишь?

Глеб сглотнул внезапно ставшую очень густой слюну.

Рисковать жизнью при его дурацкой профессии дело, конечно, привычное, даже обыденное.

Но, чтобы вот так, по-глупому…

Ай, осел…

Нда-с…

Что делать-то?

Татка внезапно расхохоталась.

– Ой, да не пугайся ты так. Не бледней… Мой папик мушшина канэшна сурьезный, но уж не настолько же… Да к тому же, и не в Москве он вовсе. В Чикаго. На конференции на какой-то. А Витька, охранник, молчать будет – как рыба. Я ему однажды такой минет сделала… Ты даже не представляешь… А сама фотоаппарат на столик на выдержку поставила, да и развернулась в нужном ракурсе. Так что он теперь не папику служит. А мне. Если я спалюсь – ему точно кранты, я его предупредила, когда фотки показывала, что пленочки в банке в ячейке лежат, туда он вовек не доберется…

Глеб хмыкнул и потянулся за сигаретами. Прикурил сразу две: одну себе, другую Татке.