Депутат сник.

Правда, общения с Каналом избегать начал, но это уже его личные проблемы.

У Канала таких ньюсмейкеров – за пятачок пучок.

Глеб остановился послушать.

Было чему поучиться.

Но Ленка неожиданно оставила начальство в покое и повернулась в его сторону.

– А ты что здесь хлебало растопырил? Привез что толковое? Если кому в дневной эфир отдашь – яйца оторву и в задницу вставлю, понял?! А если у этой сучки крашеной из «ночных» появится что-то, что я не отсмотрела, – еще и член на пятку пришью – чтоб как ссать, так разуваться. Понял меня?

Глеб поднял левую бровь домиком и выразительно посмотрел звездочке прямо в глаза.

Потом – ниже.

Лифчиков Ленка не носила принципиально, и темные соски отчетливо выделялись под тонким светлым шелком как всегда эффектной блузки. Одеваться Ленка любила.

И умела.

Как, собственно говоря, и раздеваться – в случае необходимости.

Потом Глеб снова поднял глаза и отчетливо, по слогам, произнес:

– Сквор-цо-ва… Не пиз-ди…

Ее будто ударили.

Яркие желто-зеленые глаза, знакомые всему взрослому населению Российской Федерации, неожиданно беспомощно округлились, тонко очерченный рот, равно привыкший к матюгам и чеканным формулировкам эфира, беззвучно открылся, точеные, даже на вид твердые груди, казалось, сейчас прорвут тонкую ткань блузки и возмущенно выстрелят темными заострившимися сосками прямо в Глеба.

А потом она тихо рассмеялась и уткнулась лбом в подбородок обидчика.

– Господи, Ларин… Какой же ты молодец, что вернулся… Не пропадай никуда, ладно? И загляни ко мне в кабинет часика через два, сюжет твой обсудим. Минуты три дам без разговоров. Наверняка ведь гвоздь какой-нибудь привез, да, Глебушка?

Глеб тихо погладил Ленку по густой каштановой гриве, в которую была тайно влюблена одна и тихо ненавидела другая половина телевизионной аудитории.