– Привез, конечно, привез… Устала, девочка?

– Устанешь тут… – Звезда неожиданно совсем по-детски хлюпнула носом. – С такими мудаками работать…

И резко развернулась в сторону с интересом наблюдавшего эту сцену шефа отдела информации, с которым и общалась вплоть до появления вернувшегося из командировки обозревателя.

– А ты, если еще раз ко мне этого мудака пришлешь, который, блин, вместо того, чтоб инфу качать, пытается «джинсу» поэфирить, я тебя лично…

Дослушивать, что сделает в этом случае разъяренная Скворцова с информационным боссом, Глеб не стал.

Пошел к себе.

Дел было – как всегда – выше крыши.

Но не выше башни.

Потому что башня, даже такая, слегка подгоревшая, все равно была превыше всего.

Кто бы что об этом ни думал.

В кабинете, который Глеб делил с обозревателем отдела культуры, знатоком эзотерики и близким другом всех колдунов России, умницей и алкоголиком Ваней Шацких, не было никого, кроме храпа Художника.

Потому что, судя по густому запаху перегара, самого Художника здесь тоже не было.

И нескоро появится.

Впрочем, это как будить.

Глеб брезгливо потянул ноздрями и полез на подоконник – включать кондиционер. А то запах такой, что хоть святых выноси.

Впрочем, святость и телевидение – две штуки несовместные.

Специфика профессии…

После этого он взял Сашку за шиворот и крепко дернул. Тот застонал и открыл мутны очи. В них читалось только одно желание.

Помереть.

Немедленно.

Все правильно: надо знать, как будить. Глеб жестом показал в сторону стола Шацких и демонстративно закурил.

Художник застонал еще громче.

– Глеб… братушка… опохмелиться надо… помру ведь…

Но братушка продолжал хранить гордое молчание. Курил, манерно выпуская сигаретный дым: то колечками, то разбивающей их к чертовой матери тоненькой фиолетовой струйкой.

– Глеб… Ну не издевайся, гад… Знаю ведь, что есть… дай… помру, на одних венках разоришься…